БИБЛИОТЕКА    ПРОИЗВЕДЕНИЯ    ССЫЛКИ    О САЙТЕ




предыдущая главасодержаниеследующая глава

Волга - зимой


Отклонив все намеченные мной маршруты, Владимир Владимирович предложил поехать по городам Волги. Это было в январе 1927 года. Я советовал дождаться навигации, чтоб соединить полезное с приятным. "Сейчас морозные дни. Придется передвигаться и в бесплацкартных вагонах. Утомительные ночные пересадки..." - говорил я Маяковскому. Но он продолжал настаивать.

- Во-первых, не люблю речных черепах, а во-вторых - это не прогулка, а работа с засученными рукавами!

И мы тронулись вниз по Волге...по железной дороге.


Нижний. Тридцатиградусный мороз, резкий режущий ветер...

 Лед за пристанью за ближней, 
 оковала Волга рот, 
 это красный, 
             это Нижний, 
 это зимний Новгород. 
 По первой реке в российском сторечьи 
 скользим... 
            цепенеем... 
                       зацапаны ветром... 

На розвальнях переезжаем реку. Маяковский ежится, цедит сквозь зубы:

- Не помню таких морозищей. Жаль, интересно было бы поближе разглядеть ярмарку...

Еще поворот, и, перевалив крутую гору, мы в гостинице "Россия".

Удостоверение, выданное В. Маяковскому А. Луначарским. 1927 год
Удостоверение, выданное В. Маяковскому А. Луначарским. 1927 год

В номере холодно, неуютно. Маяковский поначалу отсиживается. Приходят молодые писатели, журналисты зовут его в четыре часа к себе.

Владимир Владимирович, как всегда, решил сначала осмотреть город.

 Огромная площадь; 
               прорезав вкривь ее, 
 неслышную поступь дикарских лап 
 сквозь северную Скифию 
 я направляю 
               в местный ВАПП. 

Без пяти четыре - он на собрании литературной группы "Молодая гвардия". Маяковский просит ребят почитать свои стихи. Потом вместе с авторами обсуждает их.

Идет живой и откровенный разговор о поэзии, о литературе. Маяковский читает свои произведения.

Один из вечеров в городском театре назывался "Идем путешествовать".

Маяковский спрашивает:

- Как дела? Народ будет? Интересуются?

- Может быть, интересуются, но мороз удерживает.

- Значит, хорошо, что я роздал массу записок. И еще пригласил писателей.

Но эта "щедрость" не спасла положения. В холодном трехъярусном театре людей мало. Сидят в пальто. Обстановка непривычная.

Маяковский устанавливает контакт:

- Товарищи! Очень жаль, что многие променяли интересный вечер на домашний уют и камин. Кому будет в результате теплее - покажет будущее. И хотя вас не так много, но зато каждый на вес золота!

Народ оживился, все пошло своим чередом.


Владимир Владимирович несколько мрачноват - предлагает "согреться бильярдом". Начинается своеобразное священнодействие. Первая проблема - выбрать хороший кий: тяжелый, длинный, прямой. Он проверял их в вытянутой левой руке, взвешивал один за другим и прищуренным глазом уточнял прямизну. Потом, отобрав кусок хорошего мела, деловито смазывал кий и смежные суставы пальцев обеих рук.

Шары любил ставить сам - это как бы часть игры.

Больше всего по душе была ему "американка": самая простая из игр - бей любым любого. На другие игры не хватало терпения. Нравилась быстрая смена положений, движение и азарт. Такая игра частично заменяла физическую работу - ведь он почти не присаживался, шагая вокруг стола. Бильярд служил разрядкой в непрерывной и напряженной работе мозга. Но выключиться совершенно он не мог - то, прерывая игру, он что-то заносил в записную книжку, то, как бы по инерции, читал, или, вернее, нашептывал, готовые или строящиеся строчки, найденные рифмы.

И, наконец, бильярд - хотя и не массовый, но вид спорта.

 Скажем, 
        мне бильярд - 
                      отращиваю глаз... 

В углу рта Маяковский мял одну за другой папиросы. Не докурив, прикуривал от нее следующую - за вечер опустошалась целая коробка. Подолгу был молчалив, сосредоточен. И вдруг начинал сыпать остротами. При этом сохранялось серьезное выражение лица. Лишь изредка появится улыбка - так постепенно настроение менялось: шли стихотворные цитаты, перевернутые, комбинированные слога. Партнер озадачен и, конечно, отвлекается от своих "прямых обязанностей".

Маяковский был искусным игроком и обладал тем преимуществом, что обеими руками (он был левша) с одинаковой силой и ловкостью владел кием. Помогал ему и рост: он доставал любой шар на самом большом столе. Но основные, пожалуй, качества его как игрока - настойчивость и выносливость.

Часам к четырем утра, когда я уже стоя спал, он подбадривал меня, напевая густым басом (в бильярдной мы были одни): "Еще одно последнее сказанье..." Эту арию он очень любил.

- Серьезно, еще одну последнюю партиозу. Я покажу класс! Кладу восемь шаров с кия (то есть подряд). Я ведь только разошелся...

 Огромные 
        зеленеют столы. 
 Поляны такие. 
             И - 
 по стенам, 
          с боков у стола - 
                            стволы, 
 называемые - "кин".
......................... 
 Какая 
      сила 
           шею согнет 
 тебе, 
     человечий азарт?! 

На рассвете отправляемся в Казань с ночной пересадкой в Арзамасе.

Едем в бесплацкартном холодном вагоне. Вещи уложили на верхние полки, а сами уселись внизу, не снимая пальто.

Рядом с нами стоял, переминаясь с ноги на ногу, странно одетый человек. Поверх пальто - кожух не по размеру, с поднятым выше головы воротником. Валенки-броненосцы. Шапка почти боярская. Лица не видно. Постепенно, отогреваясь, сосед снял кожух, шапку... Молодой, приятный на вид, с бородкой. Он напоминал толстовского Нехлюдова. Лицо выразительное: в нем и барское, и крестьянское.

Маяковский разговорился с соседом. Спросил, где работает, куда и зачем едет. Тот постепенно выложил всю свою биографию. Собеседник оказался юристом, едет в район по судебным делам и до утра в Арзамасе будет ждать транспорт, то есть лошадку.

Он поведал о своей неудаче:

- Вы знаете, у нас вчера в Нижнем выступал Маяковский. Я очень хотел попасть, но, к сожалению, не смог вырваться: предотъездная суета.

Владимир Владимирович ему в тон:

- Со мной такая же история. Я тоже хотел пойти на вечер, но заели командировочные дела.

- Мне особенно досадно, - продолжал юрист. - Мои родные и близкие были в театре, восторгались, как он здорово выступает. Такой талант! Стихи читает превосходно.

Он рассказывал о поездке в Америку.

Маяковский сумел узнать у собеседника все, что его интересовало. Инкогнито сохранялось надежно. Юристу не приходило, конечно, в голову, что вместе с ним в бесплацкартном вагоне едет Маяковский. И он довольно точно пересказывал то, что ему пришлось слышать о вечере Маяковского: что говорил Маяковский о Чикаго, Нью-Йорке, Мексике и т. д. Цитировал даже стихи, приводил кой-какие ответы на записки.

Расспрашивая нового знакомого, Маяковский интересовался, как воспринимают его стихи. ("Каждый мой слушатель - это десять моих читателей в будущем". Об этом, очевидно, он и сейчас думал.)

...Владимир Владимирович отказался от речных черепах. Но ему пришлось столкнуться с земными.

Он спросил:

- Почему мы так медленно ползем? Не опаздываем ли?

Заглянув в справочник и в окно, я ответил:

- Нет, едем точно по расписанию, 14 километров в час.

 За версты, 
          за сотни. 
                   за тыщи, 
                           за массу 
 за это время заедешь, мчась, 
 а мы 
     ползли и ползли к Арзамасу 
 со скоростью верст четырнадцать в час. 

На станции Зимёнки вошли и пристроились с мешками у противоположного окна два окающих крестьянина. Они о чем-то горячо спорили. Один из них при этом энергично уплетал свои запасы: он чавкал, ворчал. Многие его слова с трудом улавливались. Другой, с жидкой бородкой и лукавым взглядом, что-то доказывал, поддевал его. Они то и дело привычно вплетали в разговор нецензурные слова.

Маяковский молчал. Я, зная, как он не терпит ругани, решил было вмешаться. Но Владимир Владимирович жестом остановил меня. "Не мешайте, пусть поговорят, как привыкли. Иначе у них не выйдет "свободного разговора". Просто интересно послушать".

Он развернул газету и сделал вид, что занят чтением. Временами даже, глядя в окно, поворачивался к ним спиной. Этот "свободный разговор" вошел в стихотворение "По городам Союза":

 Напротив 
         сели два мужичины: 
 красные бороды, 
               серые рожи. 
 Презрительно буркнул торговый мужчина: 
 - Сережи!1 

1 (Сережи - название станции в 22 километрах от Арзамаса о стихотворении - обобщенное имя крестьян.)

 Один из Сережей 
              полез в карман, 
 достал пироги, 
              запахнул одежду 
 и всю дорогу жевал корма, 
 ленивые фразы цедя промежду. 
 - Конешно... 
             и к Петрову... 
                           и в Покров... 
 за то и за это пожалте процент... 
 а толку нет... 
               не дорога, а кровь... 
 с телегой тони, как ведро в колодце... 
 На што мой конь - крепыш, 
                         аж и он 
 сломал по яме ногу... 
                         Раз ты 
 правительство, 
              ты и должен 
 чинить на всех дорогах мосты. - 
 Тогда 
      на него 
             второй из Сереж 
 прищурил глаз, в морщины оправленный. 
  - Налог-то ругашь, 
                   а пирог-то жрешь... - 
 И первый Сережа ответил: 
                       - Правильно! 
 Получше двадцатого, 
                       что толковать, 
 не голодаем, 
            едим пироги. 
 Мука, дай бог... 
                 хороша такова... 

 Но што насчет лошажьей ноги... 
 взыскали процент, 
                 а мост не проложать... - 
 Баючит езда дребезжаньем звонким. 
 Сквозь дрему 
             все время 
                     про мост и про лошадь 
 до станции с названием "Зимёнки"1. 

1 (В стихотворение станции переставлены: крестьянке уехали от станции Земенки, до станции Сережи.)

После утомительного переезда еще более тяжелым было одиннадцатичасовое ожидание в Арзамасе.

Крохотный неуютный вокзал.

Маяковский пригласил попутчика-юриста в буфет, где не только негде было присесть, но и стоять негде было. Кому охота в такой мороз выбираться из буфета! Наконец буфетчица освободила столик. Заказали вино. Бутылка оказалась на редкость грязной. Буфетчица сказала: "Давно лежат, никто дорогих не требует".

- Ага! Чем грязнее, тем дороже! - пошутил Маяковский.

Наконец, Маяковский назвал себя. Юрист сперва растерялся, а потом не отходил от Маяковского весь вечер, глядел ему в глаза, как завороженный.

С его помощью мы еще до начала посадки уселись в "кукушку", отправляющуюся на Арзамас II. Вагон не топлен, без света. Вскоре набилось полно народу. Просьба закрыть двери ни к чему не приводит. Продрогли: зуб на зуб не попадает. Так просидели мы больше часа. "Кукушка" в эту ночь не пошла - не могли разогреть паровоз. С трудом выбрались мы из вагона. Встретили юриста. Что делать? Как добраться до цели? Вблизи никаких признаков гужевого, а тем более автомобильного транспорта.

Наш милый попутчик не только раздобыл розвальни, но и взялся нас провожать, хотя ему нужно было ехать совсем в другую сторону. Семь километров на кляче, через пустыри и рощи, дались нелегко. Мы окоченели от мороза и ветра.

Владимир Владимирович сердечно распрощался с юристом и, войдя в вагон, мгновенно заснул.

В Казани, к счастью, мороз значительно ослабел. Настроение заметно поднялось: билеты на оба вечера расхватали в один день. Оперный театр осажден - толпа катастрофически разрастается. Появляется конная милиция - такое я наблюдал впервые. Студенты требовали входных билетов, и дирекции пришлось согласиться. Толпа хлынула в театр. Стеклянная резная дверь разбита. Студенты пробрались даже в оркестр.

Я объяснил Маяковскому, как пройти в театр. Хорошо ориентируясь даже в незнакомых городах, он обычно находил дорогу без расспросов.

Пора начинать, а Маяковского нет. Странно и на него не похоже!

Догадавшись, что он не может попасть на свой собственный вечер, я взываю к милиции. Его извлекают из толпы уже изрядно помятого. Но он приятно возбужден; ему, пожалуй, нравится все это; он энергично шагает по сцене, раздвигает театральную мебель, чтоб просторнее было.

Афиша 1927 года (Нижний Новгород, Казань, Самара, Саратов, Курск)
Афиша 1927 года (Нижний Новгород, Казань, Самара, Саратов, Курск)

Нашлись "энтузиасты", которые проникли и под сцену. Их удаляют. Маяковский уговаривает оставить их, но безрезультатно. И вот они, топоча и крича, взмыли из подземелья в небеса. Казалось, рушатся лестницы: втиснулись меж сидящих, заполнили все пространство, нависли с третьего яруса, того и гляди, грохнутся эти человечьи гроздья вниз, на партер.

Когда же наконец Маяковский вышел на сцену, ему не давали начать: буря аплодисментов, которую не могли остановить ни его поднятая рука, ни призывы. Он развел руками, улыбнулся и сказал:

- Я уже выступал в Казани вместе со своими соратниками по искусству Василием Каменским1 и Давидом Бурлюком2. Это было в те далекие времена, когда помощники присяжных поверенных говорили про нас, что этих де молодых людей в желтых кофтах хватит не более как на две недели. Но пророчества эти, как видите, опровергнуты уже тем, что я по прошествии тринадцати лет опять стою перед казанской аудиторией

1 (В. В. Каменский - поэт (1884-1961). )

2 (Д. Д. Бурлюк - художник (р. 1882 г.)).

Левый фронт1 является в настоящее время наиболее ярким крылом в искусстве, и представители его завоевывают все большее и большее место в поэзии, драматургии, живописи, архитектуре и даже кино.

1 (Левый фронт искусств (ЛЕФ))

С другими литературными течениями нам не по пути по многим причинам. От ВАПП нас отталкивает его убогая, неквалифицированная литературная продукция. Небрежное отношение большинства поэтов к литературной работе вообще очень характерно для нашего времени. И вообще, - шутит Владимир Владимирович, - поэты, едва что-нибудь напечатав, быстро запоэтничиваются (как, бывало, комиссары закомиссаривались) и воображают себя не только Пушкиными, но даже... Маяковскими.

Газета "Красная Татария" потом писала об этом выступлении Маяковского:

"Такой же большой и мощный, как его образы. Над переносицей вертикальная морщина. Тяжелый, слегка выдающийся подбородок. Фигура волжского грузчика. Голос - трибуна. Хохлацкий юмор почти без улыбки. Одет в обыкновенный совработничий пиджак, лежащий на нем мешком. На эстраде чувствует себя как дома. К аудитории относится дружески-покровительственно".

Казанский триумф Владимир Владимирович объяснял главным образом тем, что Казань - старинный университетский город и столица республики.

- Обязательно еще раз сюда приеду!


Студенты хотели еще в театре договориться с Маяковским о его выступлении в университете. Но постеснялись. Утром они робко постучали в дверь номера, а минут через пять их лица сияли от счастья. Выступление было назначено на сегодня на два часа дня. И хотя объявить об этом они смогли незадолго до начала, актовый зал был так же переполнен, как накануне - театр.

Это было 21 января, в третью годовщину со дня смерти Владимира Ильича Ленина. Маяковский читал отрывки из поэмы о Ленине. Она звучала здесь, в Казанском университете, где учился Владимир Ильич, как-то особенно торжественно и вместе с тем лирично...

Об этой встрече в Казанском университете поэт рассказал в стихотворении "По городам Союза":

 Университет - 
              горделивость Казани, 
 и стены его 
            и доныне 
 хранят 
       любовнейшее воспоминание 
 о великом своем гражданине. 
 Далёко 
       за годы 
               мысль катя, 
 за лекции университета, 
 он думал про битвы 
                   и красный Октябрь, 
 идя по лестнице этой. 
 Смотрю в затихший и замерший зал: 
 здесь 
      каждые десять на сто 
 его повадкой щурят глаза 
 и так же, как он, 
                 скуласты. 
 И смерти 
         коснуться его 
                     не посметь, 
 стоит 
     у грядущего в смете! 
 Внимают 
        юноши 
             строфам про смерть, 
 а сердцем слышат: 
                 бессмертье. 
 Вчерашний день 
               убог и низмен, 
 старья 
       премного осталось, 
 но сердце класса 
                 горит в коммунизме, 
 и класса грудь 
               не разбить о старость.

Снова "черепаший" поезд тащил нас свыше суток в Пензу. Приехали поздно вечером. Утром явились рабкоры, молодые поэты, приглашали к себе Маяковского. Но он должен уехать из Пензы сегодня же, после выступления в театре. И чтобы товарищи не обиделись, он зовет их сегодня в пять в себе в гостиницу.

А пока надо походить по городу. Маяковский спрашивает, не знаю ли я, где тут жил Мейерхольд или где он родился.

- Это можно узнать...

Вспомнил Владимир Владимирович и другие имена, связанные с Пензой.

Пока же отправился на базар.

...На каждом доме 
                 советский вензель 
 зовет, 
       сияет, 
            режет глаза. 
 А под вензелями 
               в старенькой Пензе 
 старушьим шепотом дышит базар. 
 Перед нэпачкой баба седа 
 отторговывает копеек тридцать. 
 - Купите платочек! 
                  У нас 
                       завсегда 
 заказывала 
           сама царица... -

Точно в условленное время пришли гости (среди них были товарищи, ставшие впоследствии профессиональными литераторами: поэтесса А. Кузьменко, журналисты А. Демидов, Б. Куликовский и другие). Предполагалось, что явится человек десять. Но пришло куда больше - в крохотном номере садятся на кровать, на диван, на стол и... на пол. Один Маяковский не садится. Читают стихи, дружески беседуют, засыпают поэта вопросами.

Помню такой вопрос:

- Что получилось бы, если бы вы писали обыкновенными строчками?

- Тогда вам труднее было бы их читать, - ответил Маяковский. - Дело не просто в строчках, а в природе стиха. Ведь читателю надо переключаться с одного размера на другой. У меня же нет на большом протяжении единого размера. А при разбитых строчках - легче переключаться. Да и строка, благодаря такой расстановке, становится значительнее, весомее. Учтите приемы - смысловые пропуски, разговорную речь, укороченные и даже однословные строки. И вот от такой расстановки строка оживает, подтягивается, пружинит. Эта форма отрешает вас от затвердевших канонов, и в наши дни вы перестаете ассоциировать ее со старыми формами, в которые новое содержание не всегда лезет. Слова сами по себе становятся полнокровными - и увеличивается ответственность за них.

Но главное - в их природе. Заодно добавлю, есть такой критерий: из хорошей строчки слова не выбросишь. А если слово можно заменить, значит, она еще рыхлая. Слово должно держаться в стихе, как хорошо вбитый гвоздь. Попробуй, вытащи! И, наконец, стихи рассчитаны, в основном на чтение с голоса, на массовую аудиторию. Новое всегда непривычно, товарищи. Трудновато бывает, но зато потом становится интересно. И чем дальше, тем интереснее.

Беседа закончилась только тогда, когда Маяковский собрался уже в театр. Но товарищи не расстались с ним, отправились послушать его рассказ о путешествии в Америку.

У нас все было рассчитано по минутам: с вещами в Нардом1, начать точно в восемь, перерыв сократить до минимума и ровно в 10 часов 20 минут закончить, иначе опоздаем к поезду на Самару. Договариваемся: если Маяковский увлечется - зайду в ложу и буду сигнализировать, подняв руку: пора кончать. Так и пришлось сделать.

1 (Интересное совпадение: Народный дом в 1911-1915 годах строил молодой архитектор Алексей Евгеньевич Яковлев, отец той "амой Яковлевой, которой Маяковский адресовал в 1928 году стихотворение "Письмо Татьяне Яковлевой" (IX том, стр. 386). )

Небезынтересно отметить, что в Пензе Политпросвет отказался разрешить вечер Маяковского на том основании, что якобы неизвестно, кто это такой. Вмешался горком партии, и разрешение было получено. Вскоре политпросветчика, занимавшегося этим вопросом, освободили от работы.

Прекрасно устроились: отдельное купе, сумеет, значит, отдохнуть - ведь поезд почтовый, идет часов 12-13.

Но суета путешествий, "скачки с препятствиями" нравились Владимиру Владимировичу. Он любил и остро ощущал насыщенность дня.

В седьмом часу утра (январь - темно!) в Сызрани узнаю, что нас обгоняет ташкентский скорый. Маяковский, слыша мой разговор с проводником, просыпается.

Спрашиваю:

- Как быть? Не пересесть ли?

Маяковский, еще в полусне, бросает:

- О чем речь? Конечно. Разделение труда: вы бегите оформлять билеты, а я соберу вещи.

Лишь выйдя из вагона, я понял абсурдность затеи: ветер, мороз, гололед. На перроне ни души. Поезда стоят далеко друг от друга (метров 300).

Я возвращался уже из кассы, держа в руке билеты, когда увидел Маяковского с носильщиком. Но тут, должно быть на радостях, я поскользнулся, упал и выронил билеты. Быстро подобрав их, я кинулся догонять Маяковского. В эту минуту поезд тронулся, и я услышал, как Маяковский крикнул:

- Остановите!!!

Сознаюсь, что ни до, ни после этого я не ощущал такой силы голоса Маяковского. И поезд... остановился. В это трудно сейчас поверить.

Мы добежали до середины состава: была открыта дверь только одного вагона, на ступеньках которого стоял начальник поезда. Маяковский первым вскочил в вагон, я за ним.

На ходу поезда он бросил носильщику купюру, которая летала по ветру. Владимира Владимировича волновало, подберет ли ее носильщик, и он выглядывал из вагона до тех пор, пока не убедился, что деньги подняты. Взяв часть вещей, он пошел в купе.

- Кто этот здоровый дядька? - спросил меня начальник. - Почему вы останавливаете поезд? Что случилось?

- Ничего особенного, просто командированные, пересели с почтового, торопимся в Самару, - объяснил я.

Когда же началась проверка билетов, то выяснилось, что я потерял одну доплату - за плацкарту и скорость. Грозил штраф. В коридоре я начал объясняться с начальником поезда:

- Вы интересовались, кто этот человек? Может быть, слыхали, есть такой поэт Владимир Маяковский. Так это он!

- Как? Живой Маяковский? Познакомь меня с ним! - стал упрашивать начальник поезда. Оказалось, что он давно любит стихи Маяковского и знает их даже на память. Он просидел в нашем купе до самой Самары. Штрафа мы, разумеется, избежали.

В Самаре, в номере Маяковского, всю ночь просидели гости - заезжие москвичи. На этот раз он изменил своему обычаю - есть в ресторане - и завел у себя целое хозяйство: накупил продуктов и вина.

- В винах надо разбираться, - говорил он. - Это большая специальность.

 Шипенье пенистых бокалов 
 И пунша пламень голубой.

Вот кто понимал и чувствовал, что такое вино!

У нас же некоторые поэты пишут о винах, не имея о них понятия. Надо браться только за то, что знаешь. Надо учиться у Пушкина. Это вам не есенинское "дррр". Вы чувствуете, как это здорово сделано! Шш и пп - ппенистых, ппунша, ппламень - товарищи, это здорово! Дай бог всякому! Я и то завидую. Пушкин понимал, что такое пунш, с чем его едят и как он шипит. Надо чувствовать это шипение.


Количество выступлений в Самаре за один день оказалось рекордным: Маяковский выступал четыре раза подряд - у рабфаковцев, учителей, рабкоров и в партклубе.

В Саратове - вынужденное заточение в номере. Подолгу смотрел он в окно, выходящее на главную улицу города.

 Не то грипп, 
 не то инфлуэнца. 
 Температура 
            ниже рыб. 
 Ноги тянет. 
           Руки ленятся. 
 Лежу. 
      Единственное видеть мог: 
 напротив - окошко 
                 в складке холстика - 
 "Фотография Теремок, 
 Т. Мальков и М. Толстиков". 

Здесь снова препятствие. Политпросвет не дает разрешения на вечер, требуют представить стихи и подробно изложить содержание предполагаемых докладов. Мне удалось убедить Политпросвет не тревожить больного. Потом, как и в Пензе, уладилось.

На лестнице и в вестибюле партклуба Маяковского осаждают, выпрашивают пропуска. Он просит непременно пропустить группу красноармейцев. И, прежде чем начать выступление, не забывает проверить - пропущены ли они.

- Красноармейцы должны всегда проходить в первую очередь и обязательно бесплатно! Ведь они нас защищают!

Больной Маяковский напрягает голос. Слушателям это незаметно.

Лекция называется "Лицо левой литературы".

После окончания вечера мы выходим на улицу, и ту неожиданно Маяковский предлагает спрятаться за кусты и подслушать, что говорит публика.

Раздаются голоса:

- Здорово читает!

- Какой нахал!

- Ну и талантище!

- Какой остроумный!

- Подумайте, как он на записки отвечает. Кроет, очнуться не дает!

- Хвастун здоровый!

- Вот это да! Говорит без единой запинки!

- Я сам читал, ни черта не понял, и вдруг - все понятно. Просто удивительно!

Выйдя из-за кустов, Маяковский резюмирует:

- Значит, польза есть. А ругань не в счет.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://v-v-mayakovsky.ru/ "V-V-Mayakovsky.ru: Владимир Владимирович Маяковский"