БИБЛИОТЕКА    ПРОИЗВЕДЕНИЯ    ССЫЛКИ    О САЙТЕ




предыдущая главасодержаниеследующая глава

Поэмы 1914-1920

Облако в штанах

Тетраптих
 Вашу мысль 
 мечтающую на размягченном мозгу, 
 как выжиревший лакей на засаленной кушетке, 
 буду дразнить об окровавленный сердца лоскут; 
 досыта изъиздеваюсь, нахальный и едкий. 

 У меня в душе ни одного седого волоса, 
 и старческой нежности нет в ней! 
 Мир огромив мощью голоса, 
 иду - красивый, 
 двадцатидвухлетний. 

 Нежные! 
 Вы любовь на скрипки ложите. 
 Любовь на литавры ложит грубый. 
 А себя, как я, вывернуть не можете, 
 чтобы были одни сплошные губы! 

 Приходите учиться - 
 из гостиной батистовая, 
 чинная чиновница ангельской лиги. 

 И которая губы спокойно перелистывает, 
 как кухарка страницы поваренной книги. 

 Хотите - 
 буду от мяса бешеный 
 - и, как небо, меняя тона - 
 хотите - 
 буду безукоризненно нежный, 
 не мужчина, а - облако в штанах! 

 Не верю, что есть цветочная Ницца! 
 Мною опять славословятся 
 мужчины, залежанные, как больница, 
 и женщины, истрепанные, как пословица. 

 
1
Вы думаете, это бредит малярия? Это было, было в Одессе. "Приду в четыре",- сказала Мария. Восемь. Девять. Десять. Вот и вечер в ночную жуть ушел от окон, хмурый, декабрый. В дряхлую спину хохочут и ржут канделябры. Меня сейчас узнать не могли бы: жилистая громадина стонет, корчится. Что может хотеться этакой глыбе? А глыбе многое хочется! Ведь для себя не важно и то, что бронзовый, и то, что сердце - холодной железкою. Ночью хочется звон свой спрятать в мягкое, в женское. И вот, громадный, горблюсь в окне, плавлю лбом стекло окошечное. Будет любовь или нет? Какая - большая или крошечная? Откуда большая у тела такого: должно быть, маленький, смирный любёночек. Она шарахается автомобильных гудков. Любит звоночки коночек. Еще и еще, уткнувшись дождю лицом в его лицо рябое, жду, обрызганный громом городского прибоя. Полночь, с ножом мечась, догнала, зарезала,- вон его! Упал двенадцатый час, как с плахи голова казненного. В стеклах дождинки серые свылись, гримасу громадили, как будто воют химеры Собора Парижской Богоматери. Проклятая! Что же, и этого не хватит? Скоро криком издерется рот. Слышу: тихо, как больной с кровати, спрыгнул нерв. И вот,- сначала прошелся едва-едва, потом забегал, взволнованный, четкий. Теперь и он и новые два мечутся отчаянной чечеткой. Рухнула штукатурка в нижнем этаже. Нервы - большие, маленькие, многие! - скачут бешеные, и уже у нервов подкашиваются ноги! А ночь по комнате тинится и тинится,- из тины не вытянуться отяжелевшему глазу. Двери вдруг заляскали, будто у гостиницы не попадает зуб на зуб. Вошла ты, резкая, как "нате!", муча перчатки замш, сказала: "Знаете - я выхожу замуж". Что ж, выходите. Ничего. Покреплюсь. Видите - спокоен как! Как пульс покойника. Помните? Вы говорили: "Джек Лондон, деньги, любовь, страсть",- а я одно видел: вы - Джиоконда, которую надо украсть! И украли. Опять влюбленный выйду в игры, огнем озаряя бровей загиб. Что же! И в доме, который выгорел, иногда живут бездомные бродяги! Дразните? "Меньше, чем у нищего копеек, у вас изумрудов безумий". Помните! Погибла Помпея, когда раздразнили Везувий! Эй! Господа! Любители святотатств, преступлений, боен,- а самое страшное видели - лицо мое, когда я абсолютно спокоен? И чувствую - "я" для меня мало. Кто-то из меня вырывается упрямо. Allo! Кто говорит? Мама? Мама! Ваш сын прекрасно болен! Мама! У него пожар сердца. Скажите сестрам, Люде и Оле,- ему уже некуда деться. Каждое слово, даже шутка, которые изрыгает обгорающим ртом он, выбрасывается, как голая проститутка из горящего публичного дома. Люди нюхают - запахло жареным! Нагнали каких-то. Блестящие! В касках! Нельзя сапожища! Скажите пожарным: на сердце горящее лезут в ласках. Я сам. Глаза наслезнённые бочками выкачу. Дайте о ребра опереться. Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу! Рухнули. Не выскочишь из сердца! На лице обгорающем из трещины губ обугленный поцелуишко броситься вырос, Мама! Петь не могу. У церковки сердца занимается клирос! Обгорелые фигурки слов и чисел из черепа, как дети из горящего здания. Так страх схватиться за небо высил горящие руки "Лузитании". Трясущимся людям в квартирное тихо стоглазое зарево рвется с пристани. Крик последний,- ты хоть о том, что горю, в столетия выстони!
2
Славьте меня! Я великим не чета. Я над всем, что сделано, ставлю "nihil"*. * ("Ничто" (лат.).) Никогда ничего не хочу читать. Книги? Что книги! Я раньше думал - книги делаются так: пришел поэт, легко разжал уста, и сразу запел вдохновенный простак - пожалуйста! А оказывается - прежде чем начнет петься, долго ходят, размозолев от брожения, и тихо барахтается в тине сердца глупая вобла воображения. Пока выкипячивают, рифмами пиликая, из любвей и соловьев какое-то варево, улица корчится безъязыкая - ей нечем кричать и разговаривать. Городов вавилонские башни, возгордясь, возносим снова, а бог города на пашни рушит, мешая слово. Улица муку молча пёрла. Крик торчком стоял из глотки. Топорщились, застрявшие поперек горла, пухлые taxi* и костлявые пролетки. Грудь испешеходили. Чахотки площе. * (Такси (франц.).) Город дорогу мраком запер. И когда - все-таки! - выхаркнула давку на площадь, спихнув наступившую на горло паперть, думалось: в хорах архангелова хорала бог, ограбленный, идет карать! А улица присела и заорала: "Идемте жрать!" Гримируют городу Круппы и Круппики грозящих бровей морщь, а во рту умерших слов разлагаются трупики, только два живут, жирея - "сволочь" и еще какое-то, кажется - "борщ". Поэты, размокшие в плаче и всхлипе, бросились от улицы, ероша космы: "Как двумя такими выпеть и барышню, и любовь, и цветочек под росами?" А за поэтами - уличные тыщи: студенты, проститутки, подрядчики. Господа! Остановитесь! Вы не нищие, вы не смеете просить подачки! Нам, здоровенным, с шагом саженьим, надо не слушать, а рвать их - их, присосавшихся бесплатным приложением к каждой двуспальной кровати! Их ли смиренно просить: "Помоги мне!" Молить о гимне, об оратории! Мы сами творцы в горящем гимне - шуме фабрики и лаборатории. Что мне до Фауста, феерией ракет скользящего с Мефистофелем в небесном паркете! Я знаю - гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гете! Я, златоустейший, чье каждое слово душу новородит, именинит тело, говорю вам: мельчайшая пылинка живого ценнее всего, что я сделаю и сделал! Слушайте! Проповедует, мечась и стеня, сегодняшнего дня крикогубый Заратустра! Мы с лицом, как заспанная простыня, с губами, обвисшими, как люстра, мы, каторжане города-лепрозория, где золото и грязь изъязвили проказу,- мы чище венецианского лазорья, морями и солнцами омытого сразу! Плевать, что нет у Гомеров и Овидиев людей, как мы, от копоти в оспе. Я знаю - солнце померкло б, увидев наших душ золотые россыпи! Жилы и мускулы - молитв верней. Нам ли вымаливать милостей времени! Мы - каждый - держим в своей пятерне миров приводные ремни! Это взвело на Голгофы аудиторий Петрограда, Москвы, Одессы, Киева, и не было ни одного, который не кричал бы: "Распни, распни его!" Но мне - люди, и те, что обидели - вы мне всего дороже и ближе. Видели, как собака бьющую руку лижет?! Я, обсмеянный у сегодняшнего племени, как длинный скабрезный анекдот, вижу идущего через горы времени, которого не видит никто. Где глаз людей обрывается куцый, главой голодных орд, в терновом венце революций грядет шестнадцатый год. А я у вас - его предтеча; я - где боль, везде; на каждой капле слёзовой течи распял себя на кресте. Уже ничего простить нельзя. Я выжег души, где нежность растили: Это труднее, чем взять тысячу тысяч Бастилии! И когда, приход его мятежом оглашая, выйдете к спасителю - вам я душу вытащу, растопчу, чтоб большая! - и окровавленную дам, как знамя.
3
Ах, зачем это, откуда это в светлое весело грязных кулачищ замах! Пришла и голову отчаянием занавесила мысль о сумасшедших домах. И - как в гибель дредноута от душащих спазм бросаются в разинутый люк - сквозь свой до крика разодранный глаз лез, обезумев, Бурлюк. Почти окровавив исслезенные веки, вылез, встал, пошел и с нежностью, неожиданной в жирном человеке, взял и сказал: "Хорошо!" Хорошо, когда в желтую кофту душа от осмотров укутана! Хорошо, когда брошенный в зубы эшафоту, крикнуть: "Пейте какао Ван-Гутена!" И эту секунду, бенгальскую, громкую, я ни на что б не выменял, я ни на... А из сигарного дыма ликерною рюмкой вытягивалось пропитое лицо Северянина. Как вы смеете называться поэтом и, серенький, чирикать, как перепел! Сегодня надо кастетом кроиться миру в черепе! Вы, обеспокоенные мыслью одной - "изящно пляшу ли",- смотрите, как развлекаюсь я - площадной сутенер и карточный шулер! От вас, которые влюбленностью мокли, от которых в столетия слеза лилась, уйду я, солнце моноклем вставлю в широко растопыренный глаз. Невероятно себя нарядив, пойду по земле, чтоб нравился и жегся, а впереди на цепочке Наполеона поведу, как мопса. Вся земля поляжет женщиной, заерзает мясами, хотя отдаться; вещи оживут - губы вещины засюсюкают: "цаца, цаца, цаца!" Вдруг и тучи и облачное прочее подняло на небе невероятную качку, как будто расходятся белые рабочие, небу объявив озлобленную стачку. Гром из-за тучи, зверея, вылез, громадные ноздри задорно высморкал, и небье лицо секунду кривилось суровой гримасой железного Бисмарка. И кто-то, запутавшись в облачных путах, вытянул руки к кафе - и будто по-женски, и нежный как будто, и будто бы пушки лафет. Вы думаете - это солнце нежненько треплет по щечке кафе? Это опять расстрелять мятежников грядет генерал Галифе! Выньте, гулящие, руки из брюк - берите камень, нож или бомбу, а если у которого нету рук - пришел чтоб и бился лбом бы! Идите, голодненькие, потненькие, покорненькие, закисшие в блохастом грязненьке! Идите! Понедельники и вторники окрасим кровью в праздники! Пускай земле под ножами припомнится, кого хотела опошлить! Земле, обжиревшей, как любовница, которую вылюбил Ротшильд! Чтоб флаги трепались в горячке пальбы, как у каждого порядочного праздника - выше вздымайте, фонарные столбы, окровавленные туши лабазников. Изругивался, вымаливался, резал, лез за кем-то вгрызаться в бока. На небе, красный, как марсельеза, вздрагивал, околевая, закат. Уже сумасшествие. Ничего не будет. Ночь придет, перекусит и съест. Видите - небо опять иудит пригоршнью обрызганных предательством звезд? Пришла. Пирует Мамаем, задом на город насев. Эту ночь глазами не проломаем, черную, как Азеф! Ежусь, зашвырнувшись в трактирные углы, вином обливаю душу и скатерть и вижу: в углу - глаза круглы,- глазами в сердце въелась богоматерь. Чего одаривать по шаблону намалеванному сиянием трактирную ораву! Видишь - опять голгофнику оплеванному предпочитают Варавву? Может быть, нарочно я в человечьем месиве лицом никого не новей. Я может быть, самый красивый из всех твоих сыновей. Дай им, заплесневшим в радости, скорой смерти времени, чтоб стали дети, должные подрасти, мальчики - отцы, девочки - забеременели. И новым рожденным дай обрасти пытливой сединой волхвов, и придут они - и будут детей крестить именами моих стихов. Я, воспевающий машину и Англию, может быть, просто, в самом обыкновенном Евангелии тринадцатый апостол. И когда мой голос похабно ухает - от часа к часу, целые сутки, может быть, Иисус Христос нюхает моей души незабудки.
4
Мария! Мария! Мария! Пусти, Мария! Я не могу на улицах! Не хочешь? Ждешь, как щеки провалятся ямкою, попробованный всеми, пресный, я приду и беззубо прошамкаю, что сегодня я "удивительно честный". Мария, видишь - я уже начал сутулиться. В улицах люди жир продырявят в четырехэтажных зобах, высунут глазки, потертые в сорокгодовой таске,- перехихикиваться, что у меня в зубах - опять! - черствая булка вчерашней ласки. Дождь обрыдал тротуары, лужами сжатый жулик, мокрый, лижет улиц забитый булыжником труп, а на седых ресницах - да! - на ресницах морозных сосулек слезы из глаз - да! - из опущенных глаз водосточных труб. Всех пешеходов морда дождя обсосала, а в экипажах лощился за жирным атлетом атлет: лопались люди, проевшись насквозь, и сочилось сквозь трещины сало, мутной рекой с экипажей стекала вместе с иссосанной булкой жевотина старых котлет. Мария! Как в зажиревшее ухо втиснуть им тихое слово? Птица побирается песней, поет, голодна и звонка, а я человек, Мария, простой, выхарканный чахоточной ночью в грязную руку Пресни. Мария, хочешь такого? Пусти, Мария! Судорогой пальцев зажму я железное горло звонка! Мария! Звереют улиц выгоны. На шее ссадиной пальцы давки. Открой! Больно! Видишь - натыканы в глаза из дамских шляп булавки! Пустила. Детка! Не бойся, что у меня на шее воловьей потноживотые женщины мокрой горою сидят,- это сквозь жизнь я тащу миллионы огромных чистых любовей и миллион миллионов маленьких грязных любят. Не бойся, что снова, в измены ненастье, прильну я к тысячам хорошеньких лиц,- "любящие Маяковского!" - да ведь это ж династия на сердце сумасшедшего восшедших цариц. Мария, ближе! В раздетом бесстыдстве, в боящейся дрожи ли, но дай твоих губ неисцветшую прелесть: я с сердцем ни разу до мая не дожили, а в прожитой жизни лишь сотый апрель есть. Мария! Поэт сонеты поет Тиане, а я - весь из мяса, человек весь - тело твое просто прошу, как просят христиане - "хлеб наш насущный даждь нам днесь". Мария - дай! Мария! Имя твое я боюсь забыть, как поэт боится забыть какое-то в муках ночей рожденное слово, величием равное богу. Тело твое я буду беречь и любить, как солдат, обрубленный войною, ненужный, ничей, бережет свою единственную ногу. Мария - не хочешь? Не хочешь! Ха! Значит - опять темно и понуро сердце возьму, слезами окапав, нести, как собака, которая в конуру несет перееханную поездом лапу. Кровью сердца дорогу радую, липнет цветами у пыли кителя. Тысячу раз опляшет Иродиадой солнце землю - голову Крестителя. И когда мое количество лет выпляшет до конца - миллионом кровинок устелется след к дому моего отца. Вылезу грязный (от ночевок в канавах), стану бок о бок, наклонюсь и скажу ему на ухо: - Послушайте, господин бог! Как вам не скушно в облачный кисель ежедневно обмакивать раздобревшие глаза? Давайте - знаете - устроимте карусель на дереве изучения добра и зла! Вездесущий, ты будешь в каждом шкапу, и вина такие расставим по столу, чтоб захотелось пройтись в ки-ка-пу хмурому Петру Апостолу. А в рае опять поселим Евочек: прикажи,- сегодня ночью ж со всех бульваров красивейших девочек я натащу тебе. Хочешь? Не хочешь? Мотаешь головою, кудластый? Супишь седую бровь? Ты думаешь - этот, за тобою, крыластый, знает, что такое любовь? Я тоже ангел, я был им - сахарным барашком выглядывал в глаз, но больше не хочу дарить кобылам из севрской муки изваянных ваз. Всемогущий, ты выдумал пару рук, сделал, что у каждого есть голова,- отчего ты не выдумал, чтоб было без мук целовать, целовать, целовать?! Я думал - ты всесильный божище, а ты недоучка, крохотный божик. Видишь, я нагибаюсь, из-за голенища достаю сапожный ножик. Крыластые прохвосты! Жмитесь в раю! Ерошьте перышки в испуганной тряске! Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою отсюда до Аляски! Пустите! Меня не остановите. Вру я, в праве ли, но я не могу быть спокойней. Смотрите - звезды опять обезглавили и небо окровавили бойней! Эй, вы! Небо! Снимите шляпу! Я иду! Глухо. Вселенная спит, положив на лапу с клещами звезд огромное ухо.

[1914-1915]

Примечание

По словам поэта, первая революционная поэма "Облако в штанах" явилась результатом "выкрепшего сознания близкой революции". Выступая 25 марта 1930 года перед комсомольцами Красной Пресни с отчетом о своей двадцатилетней деятельности, Маяковский говорил, что "Облако" "начато письмом в 1913/1914 годах, закончено в 1915 году и сначала называлось "Тринадцатый апостол". "Когда я пришел с этим произведением в цензуру, то меня спросили: "Что вы, на каторгу захотели?" Я сказал, что ни в каком случае, что это ни в коем случае меня не устраивает. Тогда мне вычеркнули шесть страниц, в том числе и заглавие. Это - вопрос о том, откуда взялось заглавие. Меня спросили - как я могу соединить лирику и большую грубость. Тогда я сказал: "Хорошо, я буду, если хотите, как бешеный, если хотите, буду самым нежным, не мужчина, а облако в штанах".

Отрывки из поэмы впервые были приведены в статье поэта "О разных Маяковских" ("Журнал журналов", Пг., 1915, № 17) и в сб. "Стрелец", Пг., 1915. Отдельное издание, выпущенное в сентябре 1915 года [в Петрограде], содержало большое количество цензурных купюр. По этому поводу Маяковский писал. "Облако вышло перистое. Цензура в него дула. Страниц шесть сплошных точек" ("Я сам"). С меньшим цензурным искажением поэма вошла в первый сборник стихов поэта "Простое как мычание", составленный с участием М. Горького и изданный в 1916 году в руководимом им издательстве "Парус". Полностью, без купюр, поэма вышла в начале 1918 года в Москве, изд. "Асис", с предисловием Маяковского: "Облако в штанах"... считаю катехизисом сегодняшнего искусства"; "Долой вашу любовь", "Долой ваше искусство", "Долой ваш строй", "Долой вашу религию" - четыре крика четырех частей".

Первое издание "Облака в штанах" Маяковский подарил Блоку с надписью- "А. Блоку В. Маяковский расписка всегдашней любви к его слову".

"Алексею Максимовичу с любовью Вл. Маяковский" - таков автограф в книге "Облако", подаренной великому пролетарскому писателю.

О большой любви, которую питал молодой поэт к М. Горькому, свидетельствуют еще четыре автографа Маяковского на экземпляре "Флейты-позвоночника" (1916) - "Алексею Максимовичу с нежной любовью - Маяковский"; на сборнике стихов "Простое как мычание" - "Дорогому Алексею Максимовичу Маяковский"; на издании поэмы "Человек" (1918)-"Алексею Максимовичу Маяковский со всей нежностью"; на втором издании поэмы "Облако в штанах" - "Дорогому Алексею Максимовичу Маяковский".

По воспоминаниям современников, чтение Маяковским "Облака" произвело на Горького сильное впечатление. А. Тихонов (Серебров) отмечал, что Горького "поразила в поэме богоборческая струя. Он цитировал стихи из "Облака в штанах" и говорил, что такого разговора с богом он никогда не читал... и что господу богу от Маяковского здорово влетело" (ГММ).

Исследователь творчества Маяковского А. И. Колосков справедливо отмечает, что в дореволюционной художественной литературе после знаменитых горьковских "Песни о Буревестнике" и романа "Мать" "не было другого произведения, кроме "Облака в штанах", где с такой смелостью и силой был бы выражен протест против эксплуататорского капиталистического строя, провозглашен призыв к ниспровержению буржуазии и так волнующе воспета грядущая социалистическая революция. Поэма "Облако в штанах"-от пролога, резкого, как "Нате!", до заключительных строчек, проникнутых глубокой тревогой за судьбы человечества, "овеяна духом революционной борьбы, звучит призывом к борьбе" (А. Колосков. "Маяковский в борьбе за коммунизм", 2-е изд., М., изд. "Политическая литература", 1969, стр. 86).

Облако в штанах.- Кроме вышеприведенного, существует и второе объяснение Маяковским названия поэмы: "Году в тринадцатом, возвращаясь из Саратова в Москву, я в целях доказательства какой-то вагонной спутнице своей полной лояльности сказал ей, что я "не мужчина, а облако в штанах". Сказав, я сейчас же сообразил, что это может пригодиться для стиха, а вдруг это разойдется изустно и будет разбазарено зря?..

Через два года "облако в штанах" понадобилось мне для названия целой поэмы" ("Как делать стихи?").

Мария - прототип героини поэмы - Мария Александровна Денисова (1894-1944), дочь крестьян из Смоленской губернии. Знакомство Маяковского с Марией произошло в Одессе во время черноморского турне поэта.

Мария Денисова. 1913
Мария Денисова. 1913

В. Каменский писал о Марии, что это была совершенно необыкновенная девушка, в ней "сочетались высокие качества пленительной внешности и интеллектуальная устремленность ко всему новому, современному, революционному... Взволнованный, взметенный вихрем любовных переживаний, после первых свиданий с Марией,- рассказывает В. Каменский,- он влетал к нам в гостиницу этаким праздничным весенним морским ветром и восторженно повторял: "Вот это девушка, вот это девушка!"... Маяковский, еще не знавший любви, впервые изведал это громадное чувство, с которым не мог справиться. Охваченный "пожаром любви", он вообще не знал, как быть, что предпринять, куда деться. ("Юность Маяковского", стр. 43-44).

После Октябрьской революции М. А. Денисова сражалась с врагами в рядах Первой и Второй Конной армии. Окончив в 1925 году Высшие художественно-технические мастерские, она стала активным деятелем социалистической культуры. Ее скульптурные работы - "В. И. Ленин", "Ильич", "Военком", "Поэт" (Маяковский) и др. - экспонировались на всесоюзных и международных художественных выставках (см. "Огонек", 1972, №№ 21, 22 и альманах "Поэзия", 1972, № 8).

...горящие руки "Лузитании".- Речь идет о трагедии, происшедшей с английским пассажирским пароходом, торпедированным германской подводной лодкой 7 мая 1915 года и сгоревшим в открытом море.

Заротустра - мифический основатель религии (зороастризма) в древнем Иране (Персии). У Маяковского - в нарицательном смысле - пророк, глашатай.

Лепрозорий - лечебное учреждение для больных проказой (лепрой). Маяковский в образе города-лепрозория, как и Чехов в "Палате № 6", рисует царскую Россию - тюрьму народов, в которую царские сатрапы хотели бы упрятать все подлинно революционное, заточить, как в палату для сумасшедших, здоровых физически и нравственно людей труда, которые "чище венецианского лазорья, морями и солнцами омытого сразу".

...Голгофы аудиторий...- Речь идет о поездках Маяковского по городам России в конце 1913 - начале 1914 года и восприятии его выступлений буржуазно-мещанской публикой Голгофа - холм в окрестностях Иерусалима, на котором был распят Иисус Христос.

"Пейте какао Ван Гутена!" - По сообщениям газет, приговоренный к смерти согласился крикнуть перед казнью эти слова, за что фирма Ван Гутен обещала большое вознаграждение семье казненного.

Бисмарк (1815-1898) - германский государственный деятель, который "железом и кровью" объединил отдельные княжества в помешичье-буржуазную Германскую империю. Бисмарк способствовал развязыванию русско-турецкой войны 1877-1878 гг., во время которой погиб и дед Маяковского по материнской линии А. И. Павленко.

Галифе, Гастон (1830-1909)-французский генерал, жестоко расправившийся с революционерами Парижской коммуны.

...берите камень, нож или бомбу - Этот призыв к организации революционных отрядов был выражен В И. Лениным в 1905 году в статье "От обороны к нападению" (Полн. собр соч., т. 11, стр. 268-271).

Ротшильд - фамилия представителей мировой финансовой олигархии. Семья Ротшильдов играла важнейшую международную роль, контролируя промышленность и финансируя войны.

Азеф, Е. Ф. (1869-1918) - один из организаторов и руководителей партии эсеров. гнусный провокатор, служивший в царской полиции с 1892 года. По доносам Азефа были казнены, сосланы на каторгу и брошены в застенки царских тюрем сотни борцов за свободу. Имя Азефа - синоним самого подлого предательства.

...голгофнику оплеванному предпочитают Варавву... - По христианскому преданию, иудеи требовали помилования разбойника Вараввы и казни Христа: "Распни, распни его!" У Маяковского - буржуазная толпа предпочитает руганью и клеветой казнить "оплеванного" глашатая, "предтечу революции" и выразителя народной боли - "тринадцатого апостола", отвергающего буржуазный строй, его искусство и верную служанку капитализма - религию.

Поэт сонеты поет Тиане... - Тиана - женское имя из стихотворений Игоря Северянина.

Тысячу раз опляшет Иродиадой солнце землю - голову Крестителя.- По евангельскому преданию, вокруг блюда с головой казненного Иоанна Крестителя танцевала Саломея, дочь Иродиады. Маяковский использует народный пересказ легенды (апокриф), в котором пляшет сама Иродиада.

Ки-ка-пу - модный в то время танец.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://v-v-mayakovsky.ru/ "V-V-Mayakovsky.ru: Владимир Владимирович Маяковский"